|
ИРИНА ГУТОР
Первая встреча с Башлачевым была очень яркой, я ее помню, как будто она
произошла недавно. Позвонил Гурьев, пригласил меня на квартирник. Я
вообще-то не очень фанатею от рок-певцов, поэтому на всякий случай он сразу
оговорился: «Не пожалеешь, это – то, это – да!» Для меня такие
характеристики Гурьева – стопроцентный сигнал к поездке, но поскольку я
всегда и всюду опаздываю, опоздала и на этот раз. Когда я выходила из лифта
на этаже Гурьева, открылась дверь, и я увидела компанию, и впереди всех –
Саша. Я замерла. Впечатление, какое я получила сразу, увидев незнакомого
человека, производят только высокодуховные люди – очень яркий свет. Белое,
светлое лицо, такая эманация, как бы светлая дымка. Я остановилась и думаю:
«О-о, ничего себе!» И тут я, наверное, в первый раз пожалела, что пропустила
концерт. Я не слышала текстов, не знала вообще ничего, но сам вид человека
произвел такое неизгладимое впечатление! Сказала Гурьеву, что, как только
будет следующий концерт, он должен непременно известить меня заранее, как
только он появится – я сразу прилечу. А добила меня приятельница, Селина,
она человек несентиментальный, не плаксивый вообще-то, но… Она уже не
плакала, но вид был у нее соответсвующий. «Ты такая ду-у-ра! Что сейчас бы-ы–ло!»
И вот через какое-то время она мне звонит: «Приезжай ко мне, потому что
квартирник у меня будет, Башлачев, которого ты хотела услышать! А я не хочу
быть здесь одна, потому что будет много экстремальных девушек…» Вот тогда я
в первый раз его услышала. Ну, да…
Мы все сидели на полу. Был он, и с ним Славик из «Алисы», Задерий. Они пели
– то вместе, то по одному – и это было удивительно для того времени. Хотя мы
уже достаточно много всего слышали, но все было как-то стандартно, похоже
друг на друга, а тут – нечто особенное. Во-первых, у меня было ощущение, что
он слепнет, когда поет. Он пел с закрытыми глазами… У человека выключаются
все обычные функции, остается только голос и те вибрации, которые он создает.
В этот момент ему, да и всем зрителям ни до чего нет дела, плевать на его
внешность, на то, во что он одет, остается только этот общий поток. Ты –
вместе с ним – попадаешь в иную плоскость, в другое измерение. Происходит
расширение сознания без всяких там психотропных и иных веществ. Ты попадаешь
в другую реальность. И это было не только со мной.
Мы познакомились. После концерта было сказано несколько незначительных фраз,
и мы вышли прогуляться… Гуляли всю ночь по Москве, тогда и зародились наши
дружеские – подчеркиваю, дружеские! – отношения и мы никогда их не
переходили. Ни у меня, ни у него не было в этом потребности.
Была осень… Распластанная листва под ногами… Не знаю, почему это бывает с
некоторыми людьми: навсегда остаются эти картинки. Гуляли, болтали… Я тогда
стихи писала, он просил почитать, что-то говорил, хвалил.
И потом, заезжая в Москву, он обязательно появлялся. Мы никогда специально
не перезванивались, не договаривались. Он мог появиться у меня в квартире
без всяких сообщений. Однажды я пришла домой и моя домработница так
взволнованного говорит: «К тебе пришли молодые люди, все в коже!» Я захожу,
вижу – действительно, сидят Башлачев и Задерий. А минут через двадцать, пока
то да се, приходит мой муж и они, не сговариваясь, вдруг резко вскакивают,
кричат: «Хайль!» И он, ни на секунду не задумываясь, отвечает им так же
резко и громко: «Зиг!» Смешно было, что они вскочили, синхронно скрипя
рокерским прикидом – кожаные штаны, куртки, а муж скрипнул им в ответ
кожаным пиджаком зарождающихся буржуа, которых в то время именовали в
просторечии «утюгами».
Дом у нас всегда был открытым и народу посещало много, избежать мешанины
разноплановых людей было просто невозможно. Как-то приехал Башлачев, сидел
на кухне, перебирал струны на гитаре. Зашел один мой приятель, увидел
Башлачева с гитарой, и говорит: «Ой, у вас гитара… А я ведь песни пишу.
Можно – сыграю?» Я ему: «Пусть сначала Саша сыграет…» Творческие люди, они
такие – чужое воспринимают с трудом, если вообще в состоянии адекватно
воспринимать. Сразу после того, как Саша сыграл, он буквально выхватил у
него гитару и давай что-то свое, типа «золотая листва, ааа...» Башлачев все
это внимательно выслушал, что-то сказал, тот захотел сыграть еще, но тут я
уже не выдержала, гитару у него выхватила, а он у Башлачева спрашивает: «Ну,
как?» Тот в ответ: «Ну, да, да…» То есть, два поэта послушали друг друга,
никто никого не обидел. Так это и происходило раз за разом, в каждый его
приезд, в каждую нашу встречу.
Надо сказать, что девушки на Сашу западали мгновенно. У меня был такой
случай, я одно время общалась с одним действительно духовно продвинутым
человеком. Это был реальный ангел во плоти, старец. Дело было в сельской
местности, я была свидетельницей забавного эпизода… В коровнике было
множество коров – пятьлдесят три штуки. И как только этот человек открыл
дверь и вошел – все коровы до единой, мгновенно, как по команде повернули
головы в его сторону и в один голос замычали, как бы требуя от него чего-то.
Так вот, девушки по отношению к Саше примерно также себя вели. Он об этом
хорошо знал. У меня была одна приятельница-кришнаитка… Саша ей при первой же
возможности сказал, чтобы она его за Кришну не принимала, что он – не Кришна,
он другой. Она принимала, как могла в нем участие, варежки ему связала. Я
спросила его как-то: «Что ты, Саша, думаешь про реинкарнацию?» Он мне в
ответ: «Если она существует, то мы рухнем сюда обратно, когда нас забудут.
До тех пор, пока о нас помнят, у нас есть возможность не воплощаться в эту
жопу. Как только нас забывают, мы вновь возвращаемся в какое-то тело и все
по-новой начинается…»
Он не говорил об «избранных», он имел в виду нас всех, когда говорил о
реинкаранации. Я только в последнюю нашу встречу это уловила. Не помню, за
какое времени до смерти это было. Я потом очень себя корила… Надо было всех
тех, кто его доставал в тот раз, турнуть, выгнать вон, выслушать Сашу,
узнать, чего же он хочет? Он пошел ко мне в комнату, сел на письменный стол…
Сидел вполоборота, смотрел в окно. Я захожу, спрашиваю: «Ты чего?» Он рукой
меня подвинул к себе, положил голову мне на голову… «Чего-то… плохо». А люди
ломятся. Один зашел, второй: «Чего, мол, вы здесь? Пошли ко всем! Тебя, Саша,
ждут». Он энергоцентр, все пришли сюда ради того, чтобы получить свое. Не
дали поговорить… Требовали энергетику, как всю остальную разменную монету. «Давай-давай,
делись!» Тогда и жизнь становится веселей, легче. Без этого трудно, нужна
зарядка какая то, алкоголь, психотропные вещества. С Башлачевым ничего этого
не надо было, чтобы подзаряжаться. От него люди просто тащились. Песни – это
концентрированная подача энергии. Пока ты находился в его биополе, ты
испытывал это постоянно. Но Сашино отношение к этому было таким: есть оно –
и ладно, нет – тоже ладно. Он не пытался сам управлять процессом. События
происходят вокруг него, ну, и пусть происходят. Нельзя сказать, что он был к
этому равнодушен или индифферентен, отнюдь. Для каждого у него было и
какое-то слово, каждый человек чувствовал себя с ним в контакте, на связи. А
тут как-то однажды нам удалось оторваться от всех после очередного концерта,
и мы просто сидели с ним на набережной, на парапете, вниз ноги свесили и
молчали, особенно ни о чем не разговаривали. Просто перебрасывались ленивыми
никчемными фразами. Но было ощущение, что, несмотря на эту кажущуюся
незначительность, процесс происходит.
Один из гурьевских журналистов как-то расспрашивал меня о Башлачеве и я ему
сказала: «От этого человека идет свет. Как будто горят лампочки по 70 Ватт,
а одну за километр видно, потому что накал в 350, в разы больше обычных».
Так вот, журналист этот напал на меня, и говорит: «Что вы все о Башлачеве,
как о человеке?.. Расскажите лучше, какой он был поэт». Я отвечаю: «Ты
знаешь, мне плевать, какой он был поэт. Захочу что-то почитать из поэзии –
открою Бродского, и вот тебе, пожалуйста – поэт. А вот человека такого,
каким был Башлачев, даже в приближении к нему, не вспомню, за исключением
разве откровенно духовно продвинутых людей». Такого человека я более не
встречала. Много есть самых разных людей – кто-то лучше, кто-то хуже. Здесь
– другое качество, что ли… Другое отношение к жизни. Ну вот, такой пример
для иллюстрации. Мужчина и женщина не могут меряться по одной шкале. Это две
совершенно разные системы отношения к жизни. От общения с Башлачевым
возникало ощущение, что у него другая система отношения к жизни, чем у всех
нас. Следствием этого были очень своеобразные, отличные от других «звезд»,
отношения с поклонниками, с людьми из тусовки. Обычно здесь присутствуют
ревность, неутоляемая жажда общения с кумиром. Башлачева же хватало всем,
создавалось впечатление, что у него есть достаточно – для каждого,
стремящегося от него что-то получить. В нашей системе координат это сложно
понять и сформулировать. Это не непротивление, это – приятие всего того, что
происходит. Он не выстраивал ситуацию, он никого не прогонял, никого не звал.
Он никоим образом не пытался моделировать действительность. Вообще. Совсем.
Никогда.
Как-то он рассказывал мне о том, что вышел из социума и никогда туда не
вернется. Он вышел из социума, как на ходу выпрыгивают из поезда. «Я теперь
вообще здесь ничего не понимаю, и знать не хочу». Ты боишься чего-либо
потому, что находишься как бы внутри поезда. А когда ты его покинул, ты уже
ничего не боишься. Все, что было в прошлом, связывало его и мешало делать то,
что он делал. Для этого ему необходимо было быть вне социума, вне законов,
вне правил. Слово «миссия» он никогда не произносил, но это как-то
подразумевалось слушателями – теми, кто это понимал. Достаточно ли хорошо я
сама тогда это понимала? Да, хорошо. Дело в том, что я всегда была
достаточно высокого о себе мнения, и мне было хорошо с ним, потому что я
нашла себе подобного – брата по крови. Даже смешно: я-то думала, что я одна
понимаю столь важные вещи. А оказывается, что в этом мире есть еще кто-то,
такой же, как я.
Время от времени жизнь подбрасывала нам такие штуки… Мы как-то бродили по
городу достаточно долго, и он мне сказал: «Смотри, по этому месту мы уже
третий раз проходим и не замечаем, что ходим по кругу». Я ему: «Да ладно,
прекрати, ты чего-то там уже гонишь!» А он: «Нет, посмотри, вот на это окно
– косое и желтое. На третьем этаже – единственное освещенное. Я его и раньше
уже замечал». И начал мне рассказывать очень долго и воодушевленно о том,
что какие-то силы нас водят, про всяких там леших, лесовиков, что они не
только мол, в лесах обитают, но и в городах также. И вот они нас водят и нам
надо как-то выбираться из-под их влияния. «А, может быть, и не надо…»,
– вдруг добавил.
Он настоящим был, Александр Башлачев. Когда он появлялся у меня, мне было
все равно, куда и зачем с ним отправляться, ехать, делать что-либо. Я даже
спрашивать не буду. Приедет, предложит поехать в Муром или еще куда-то –
соберусь и поеду. Возможно ли, чтобы люди смогли почувствовать хоть часть из
того, что чувствовала я, общаясь с таким человеком? Боюсь, что это
невозможно – без его голоса, его интонации…
Принадлежал ли Башлачев к «породе самоубийц»? От него я ни разу ничего
подобного не слышала. За три года до этого я написала стихотворение, где эта
тема была обозначена, читала ему, как бы обрашаясь к нему: «Пока, пока, я
здесь еще погощу». Он никак не отреагировал, просто кивнул головой и ничего
не сказал. Мы даже не обсуждали это...
Для меня было легче поверить в то, что марсиане приземлились на Земле, чем в
то, что он умер. В последнее время я не замечала за ним ничего особенного.
Разве что был более задумчивым... Обилие людей, привыкших от него получать,
стало его угнетать. Говорил: «Дадут ли когда-нибудь они мне в себя прийти?»
Это было несвойственное для него состояние. Не раздражение, нет, желание,
чтобы оставили в покое.
|
